Наш поселок

От Рождества Христова 1435 лета

По смерти князя Михаила Семеновича Луговского наместником великокняжеским Устретенской половины Ростова стал сын его князь Семен Михайлович Луговской. Борисоглебской стороной правил еще князь Василий Юрьевич Шемяка. Итак, в Ростове были два наместника: один — великокняжеский, другой — удельный.
Красота княгини Лукерьи в простонародье весьма славилась. Все
называли ее Лукерья Прекрасная. Она была дочерью князя Ивана Александровича Лобанова и супругой князя Семена Михайловича Луговского. Строгая добродетель и целомудренная нравственность украшали ее. К тому же у нее было особое пристрастие к чтению книг. Это почиталось в то время редкостью и в мужчине, а в женщине — наособицу. Простонародье окрестило ее чернокнижницей.

Весть о красоте Лукерьи Прекрасной дошла в то время до ушей князя Василия Шемяки, безалаберного развратника. К тому же на его половине Ростова, где заправлял всем дядька его князь Дмитрий Дмитрич Приимков-Третьяк, творилась чистая шемяковщина. Тот три раза поклонится да три раза и обманет, оттого и прозвали его Третьяком. Щедрость его на клятвы была изумительна, впрочем, он никогда их не исполнял. Под руку как раз ему пришелся и воевода — ростовский князь Владимир Дмитрич Бритый-Бычков, прозванный Голах, который правого и виноватого обирал догола. За то его еще звали Вторым Третьяком. Присовокупим к этим двум столпам правосудия еще и братьев Сбродичей. А главой над всеми был князь Василий Юрьевич Шемяка, которому отец его дал Ростов на корм вдобавок к его Галицкому уделу, хотя последний тот любил и старался всячески обогатить его и возвысить.

О строгой целомудренной добродетели княгини Лукерьи было сказано, но для Шемяки она не имела никакой цены и не служила ему препятствием для исполнения его замыслов. Ведь он всякую женскую добродетель почитал притворством, а целомудрие считал за товар, который покупается золотом. «Смелость и золото города берут!» — была его любимая поговорка. «Они — прямые ключи к бабьему целомудрию и всяким их притворствам!» — говаривал он. Что княжна, что поселянка — для Шемяки они все были равны, красота их имела для него одинаковую цену. Он полагал, что легко обольстит княгиню Лукерью Прекрасную. Шемяка подослал к ней близких подруг. Но тщетно. Соблазнительницы без успеха возвратились к нему и сказали: «Княгиня Лукерья — крепкий адамант!».

Это был чувствительный удар для Шемяки. Не доверяя более другим, он сам захотел испытать, какой крепости этот дивный адамант. Для этого он надел на себя платье калики перехожего. Дивными сказками и былинами хотел Шемяка пленить ее, добиться личного свидания с красавицей. В таком виде пришел он с посохом в руке на Лугово дворище. К удивленью своему он узнал от сенной девки, что княгиня страсть как любит слушать сказки и были не только от калик перехожих, но и от супруга своего. То и велела ему сказать: «Супруг мне хорошие сказки сказывает, а худые — нет».

Так Шемяка и не поимел успеха более других. Только и сделал полезного, что за золото нашел себе единомышленницу среди сенных девок княгини, которая пообещала сказать Шемяке, когда уедет князь Семен из дома и впустить его в терем княгини. На том и уговор положили… А Шемяка, идя домой, невольно подумал про себя: «Невелик золотник да дорог!».
Вскоре после этого великокняжеские дела позвали князя Семена Михайловича в Москву на личное свидание с великим князем Василием Васильевичем, куда он немедленно и поехал на неопределенное время.
Шемяка, получив такую весть от своей сообщницы, торжествовал, одарил ее заранее обещанными дарами и наказал ей быть готовой принять его и впустить в терем княгини Лукерьи в полночь. Как было сказано, так и сделано! Ночью Шемяка нагрянул на Лугово дворище со своими головорезами братьями Сбродичами: князьями Дмитрием Андреичем, Андреем Иванычем, Иваном Александровичем Хохолковым, Катырем и Семеном Андреичем Голениным. Все перевернули вверх дном, а княгиню Лукерью взяли в полон и в ту же ночь, невзирая на бурю и дождь, из слободы Угожь помчали в Галицкий удел, в Глухово дворище, в заветный терем шемякинский. А сам Шемяка остался в Ростове, отводя от себя подозрение.

Удальцы-храбрецы братья Сбродичи, Шемякины сподвижники, верные исполнители воли его, в глухую ночь, на лихих конях, с княжною в колымаге прискакали к Николину перевозу. Великая буря с громом и молниями бунтовала всю ночь. Проливной дождь лил как из ведра. «Отвори! — зычно закричали Сбродичи, обрушив удары мощных кулаков на ветхую дверь хижины старика-перевозчика. — Перевези нас через реку немедленно!».
Старик, крестясь и низко кланяясь, вышел навстречу им и дрожащим голосом проговорил: «Вона-те буря какая! Потопнем ведь враз, благородные господа. Лучше обождать утра в моей курной избе, чем пускаться в такую непогоду в утлой ладье на верную смерть!».
Призадумались братья Сбродичи, посоветовались друг с другом и, наконец, согласились с предложением старика, и более потому, что, едучи верхом на конях, дождем и ветром побиваемые, продрогли до костей и заледенели. Княгиню Лукерью тут же заперли в чулан, а ключ от него один из братьев привесил себе на пояс. Потом взошли в избушку перевозчика и разожгли большой огонь в печи, чтобы согреть свои кости, отжать воду с волос, высушить мокрое платье. Долго ли, коротко ли — открыли они веселую пирушку. Вино потекло тут рекою, громкий голос витязей зазвучал в курной избе перевозчика. Вино развязало им языки, и стали они хвастаться и прославлять удалые подвиги Шемяки. По их речи старик узнал, кто заперт у него в чулане. Добрый малый, он хорошо знал князя Семена Михайловича, которого не раз перевозил через реку. Знал он и Шемяку, и твердо решился освободить княгиню из чулана.
Тут словоохотливый перевозчик вмешался в разговор братьев Сбродичей. И он стал в свою очередь хвалить щедрость князя Василия Юрьевича, которого он не раз перевозил через реку. И видя, что вино у них на исходе, предложил им своего домашнего малую толику. Братья обрадовались его предложению, и занялась новая пирушка, зашумела снова, но не надолго. Перевозчиково вино скоро всех сморило, раскидало их, сердешных, по избе кого куда: кого на лавку, кого под лавку, кого под стол, а кого и просто на пол. Все заснули крепким сном и захрапели, как зарезанные бараны.
В это время княгиня Лукерья в чулане проливала горючие слезы о своей несчастной судьбе. Старик же снял с пояса сонного Сбродича ключ и отпер дверь чулана. Взойдя ко княгине, проговорил: «За ласковое слово и щедрость супруга твоего пришел я освободить тебя. Спасайся бегством, пока не поздно. А на нужное время укройся у одинокой моей дочери. Она живет в лесу недалече отселе. Ты там будешь в безопасности от шемякинских послухов».

Княгиня с благодарностью согласилась на его предложение. Старик тут же принес ей одежду крестьянки и просил княгиню поскорее снарядиться, а свою одежду разбросать в разных углах чулана на полу. Княгиня немедленно все исполнила по слову старика. Из чулана она вышла крестьянкою. Старик запер его, потом перевез княгиню через реку Устье и указал ей дорогу к хижине дочери своей. Потом, придя обратно в избу, привесил ключ опять на пояс одного из братьев и пошел сам спать на печь.

Шемякинские удальцы проснулись к раннему завтраку с больными головами и стали собираться в путь-дорогу. Старший Сбродич пошел в чулан, отпер его и остолбенел. Он увидал кругом разбросанную по полу одежду, самой княгини нигде не было. «Ратуйте, православные!» — завопил он зычным голосом. И тут же на его крик прибежали остальные. Осмотрели двери, замок и весь чулан. Все цело, а княгини нет как нет. Тогда зашумели они как малые дети, рассуждая, куда подевалась княгиня из-под замка? Стали спорить между собой и пенять один другому, выясняя, кто первый согласился ночевать здесь. На шум пришел старик-перевозчик и ласково их спрашивает: «Что шумите по-пустому, милые витязи, али вина вечор не достало?» Загалдели тут витязи, перебивая друг друга: «Княгини нет как нет!» Не велел им старец по-пустому шуметь, а велел слова умного послушать, ума-разума поднабраться. «Я-ас, — молвил он, — теперь узнал всю правду-истину как на ладони. Послушайте-ка, витязи! Скоро я разрешу все загадки. Как только стало брезжиться, пошел я на перевоз посмотреть, не расходилась ли река-то, не наделала ли чего ночная буря. Смотрю — все в целости. Возвращаюсь назад, подхожу к избе, отворяю сенные двери, а из сеней шасть — сорока, пырь мне в глаза прямо. Крылом меня задела по лицу. Перепугался я насмерть. «Господи, твоя воля!» — закричал, перекрестился и сотворил молитву. И думаю сам про себя, влезая на печку, откуда у меня взялась сорока. Это неспроста! То не сорока меня пырнула в глаза, а княгиня, знать, чародейкой была, как киевская ведьма, оборотилась сорокою и улетела. Поминай как звали красотку! Ишь, что выдумала! Вчерась притворилась казанской сиротой, так и ревет белугой, индо жалко было! Поди и узнай бабу-то, что у них на уме: они проведут и выведут нас».

Присказка старика показалась братьям похожей на правду. Припомнили, что шла молва о ней в народе, будто она чернокнижница. Значит, впрямь сорокой оборотилась и улетела. Ишь как, видно, торопилась: всю округу свою разбросала кое-как по чулану! Ай да баба! Объегорила всех!
Тут князья Сбродичи посудили, порядили да на том и положили, что надо оборотить оглобли назад. Так они и сделали. Где им искать сороку? Разве они помытчики, которые знают, где какая книга хоронится и как живет?
Шемяка такой сказке о сороке не совсем верил, хотя верил братьям Сбродичам, с их стороны измены не ожидал. А оплошка может случиться. Перевозчику-старику он не поверил: старик сам себе на уме, стреляный воробей. Мало Шемяка верил и в чародейство княгини. Подозрения его пали на перевозчика. Тайные соглядатаи Шемяки зорко следили за ним и Глуховым дворищем. Однако не было ни слуху, ни духу про княгиню Лукерью.

Князь Семен о происшедшем был извещен в Москву, но дела великокняжеские надолго удержали его там. Тщательные розыски его соглядатаев, отправившихся из Москвы по всем притонам Шемяки, ни к чему не привели. Не забыт был и город Галич Мерский. Хотя все тайные и явные убежищи Шемяки были осмотрены, никакого следа Лукерьи Прекрасной не открыли. Даже сам Шемяка понемногу стал верить в россказни про сороку-воровку.

Настала зима, пошли рождественские и крещенские морозы. В самое это время открылась междоусобная война великого князя Василия Васильевича с князем Васильем Юрьевичем Шемякой в пределах ростовских между селами Великим, Косьмодемьянским и Никольским, что на перевозе, на реках Которости и Устье.
Во время этой жестокой зимы случилась великая сеча на Никольском поле между воеводами противоборствующих сторон. В ней был жестоко изранен князь Семен Михайлович Луговской, хотевший пресечь путь Шемяке, убегавшему наутек. С князем Семеном были два молодых князя — Роман Андреевич и Федор Дмитриевич Гвоздь, которые, видя князя Семена упавшим с коня, оставили преследование убегавшего Шемяки, взяли князя с поля битвы и вынесли его для перевязки раны в стоящую близ этого места хижину. В ней жили две бедные крестьянки. Как только это случилось, одна из женщин пришла в великое изумление. Увидев полумертвого князя, она с криком и слезами бросилась к нему, называя супругом своим, стараясь всеми способами привести его в чувство. При этом все кипело в руках ее. От таких вовсе не крестьянских способностей приведения в чувство князь Семен скоро оправился и слышит знакомый голос, зовущий его и называющий его по имени.
Он открывает глаза свои. Смотрит — и не верит им: видит лицо своей супруги, незнакомую курную избу. Думал, что он уже не жив и что все это ему представляется. Княгиня же торопилась в коротких словах изложить свою историю. Такая неожиданная встреча супругов много способствовала скорейшему заживлению ран на теле князя, уменьшению болезней от искусной перевязки ран.

Весть о дивном свидании супругов Луговских скоро дошла до великого князя. Он тотчас пришел навестить раненого героя и вместе с тем посмотреть на его супругу, княгиню и крестьянку. После этого великий князь приказал князьям Василию Ивановичу Янову-Губке и Владимиру Андреичу с честью проводить чету Луговских до Лугова дворища.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *