Наш поселок

Артынов

От Рождества Христова 1435 лета

По смерти князя Михаила Семеновича Луговского наместником великокняжеским Устретенской половины Ростова стал сын его князь Семен Михайлович Луговской. Борисоглебской стороной правил еще князь Василий Юрьевич Шемяка. Итак, в Ростове были два наместника: один — великокняжеский, другой — удельный.
Красота княгини Лукерьи в простонародье весьма славилась. Все
называли ее Лукерья Прекрасная. Она была дочерью князя Ивана Александровича Лобанова и супругой князя Семена Михайловича Луговского. Строгая добродетель и целомудренная нравственность украшали ее. К тому же у нее было особое пристрастие к чтению книг. Это почиталось в то время редкостью и в мужчине, а в женщине — наособицу. Простонародье окрестило ее чернокнижницей.

Весть о красоте Лукерьи Прекрасной дошла в то время до ушей князя Василия Шемяки, безалаберного развратника. К тому же на его половине Ростова, где заправлял всем дядька его князь Дмитрий Дмитрич Приимков-Третьяк, творилась чистая шемяковщина. Тот три раза поклонится да три раза и обманет, оттого и прозвали его Третьяком. Щедрость его на клятвы была изумительна, впрочем, он никогда их не исполнял. Под руку как раз ему пришелся и воевода — ростовский князь Владимир Дмитрич Бритый-Бычков, прозванный Голах, который правого и виноватого обирал догола. За то его еще звали Вторым Третьяком. Присовокупим к этим двум столпам правосудия еще и братьев Сбродичей. А главой над всеми был князь Василий Юрьевич Шемяка, которому отец его дал Ростов на корм вдобавок к его Галицкому уделу, хотя последний тот любил и старался всячески обогатить его и возвысить.

О строгой целомудренной добродетели княгини Лукерьи было сказано, но для Шемяки она не имела никакой цены и не служила ему препятствием для исполнения его замыслов. Ведь он всякую женскую добродетель почитал притворством, а целомудрие считал за товар, который покупается золотом. «Смелость и золото города берут!» — была его любимая поговорка. «Они — прямые ключи к бабьему целомудрию и всяким их притворствам!» — говаривал он. Что княжна, что поселянка — для Шемяки они все были равны, красота их имела для него одинаковую цену. Он полагал, что легко обольстит княгиню Лукерью Прекрасную. Шемяка подослал к ней близких подруг. Но тщетно. Соблазнительницы без успеха возвратились к нему и сказали: «Княгиня Лукерья — крепкий адамант!».

Это был чувствительный удар для Шемяки. Не доверяя более другим, он сам захотел испытать, какой крепости этот дивный адамант. Для этого он надел на себя платье калики перехожего. Дивными сказками и былинами хотел Шемяка пленить ее, добиться личного свидания с красавицей. В таком виде пришел он с посохом в руке на Лугово дворище. К удивленью своему он узнал от сенной девки, что княгиня страсть как любит слушать сказки и были не только от калик перехожих, но и от супруга своего. То и велела ему сказать: «Супруг мне хорошие сказки сказывает, а худые — нет».

Так Шемяка и не поимел успеха более других. Только и сделал полезного, что за золото нашел себе единомышленницу среди сенных девок княгини, которая пообещала сказать Шемяке, когда уедет князь Семен из дома и впустить его в терем княгини. На том и уговор положили… А Шемяка, идя домой, невольно подумал про себя: «Невелик золотник да дорог!».
Вскоре после этого великокняжеские дела позвали князя Семена Михайловича в Москву на личное свидание с великим князем Василием Васильевичем, куда он немедленно и поехал на неопределенное время.
Шемяка, получив такую весть от своей сообщницы, торжествовал, одарил ее заранее обещанными дарами и наказал ей быть готовой принять его и впустить в терем княгини Лукерьи в полночь. Как было сказано, так и сделано! Ночью Шемяка нагрянул на Лугово дворище со своими головорезами братьями Сбродичами: князьями Дмитрием Андреичем, Андреем Иванычем, Иваном Александровичем Хохолковым, Катырем и Семеном Андреичем Голениным. Все перевернули вверх дном, а княгиню Лукерью взяли в полон и в ту же ночь, невзирая на бурю и дождь, из слободы Угожь помчали в Галицкий удел, в Глухово дворище, в заветный терем шемякинский. А сам Шемяка остался в Ростове, отводя от себя подозрение.

Удальцы-храбрецы братья Сбродичи, Шемякины сподвижники, верные исполнители воли его, в глухую ночь, на лихих конях, с княжною в колымаге прискакали к Николину перевозу. Великая буря с громом и молниями бунтовала всю ночь. Проливной дождь лил как из ведра. «Отвори! — зычно закричали Сбродичи, обрушив удары мощных кулаков на ветхую дверь хижины старика-перевозчика. — Перевези нас через реку немедленно!».
Старик, крестясь и низко кланяясь, вышел навстречу им и дрожащим голосом проговорил: «Вона-те буря какая! Потопнем ведь враз, благородные господа. Лучше обождать утра в моей курной избе, чем пускаться в такую непогоду в утлой ладье на верную смерть!».
Призадумались братья Сбродичи, посоветовались друг с другом и, наконец, согласились с предложением старика, и более потому, что, едучи верхом на конях, дождем и ветром побиваемые, продрогли до костей и заледенели. Княгиню Лукерью тут же заперли в чулан, а ключ от него один из братьев привесил себе на пояс. Потом взошли в избушку перевозчика и разожгли большой огонь в печи, чтобы согреть свои кости, отжать воду с волос, высушить мокрое платье. Долго ли, коротко ли — открыли они веселую пирушку. Вино потекло тут рекою, громкий голос витязей зазвучал в курной избе перевозчика. Вино развязало им языки, и стали они хвастаться и прославлять удалые подвиги Шемяки. По их речи старик узнал, кто заперт у него в чулане. Добрый малый, он хорошо знал князя Семена Михайловича, которого не раз перевозил через реку. Знал он и Шемяку, и твердо решился освободить княгиню из чулана.
Тут словоохотливый перевозчик вмешался в разговор братьев Сбродичей. И он стал в свою очередь хвалить щедрость князя Василия Юрьевича, которого он не раз перевозил через реку. И видя, что вино у них на исходе, предложил им своего домашнего малую толику. Братья обрадовались его предложению, и занялась новая пирушка, зашумела снова, но не надолго. Перевозчиково вино скоро всех сморило, раскидало их, сердешных, по избе кого куда: кого на лавку, кого под лавку, кого под стол, а кого и просто на пол. Все заснули крепким сном и захрапели, как зарезанные бараны.
В это время княгиня Лукерья в чулане проливала горючие слезы о своей несчастной судьбе. Старик же снял с пояса сонного Сбродича ключ и отпер дверь чулана. Взойдя ко княгине, проговорил: «За ласковое слово и щедрость супруга твоего пришел я освободить тебя. Спасайся бегством, пока не поздно. А на нужное время укройся у одинокой моей дочери. Она живет в лесу недалече отселе. Ты там будешь в безопасности от шемякинских послухов».

Княгиня с благодарностью согласилась на его предложение. Старик тут же принес ей одежду крестьянки и просил княгиню поскорее снарядиться, а свою одежду разбросать в разных углах чулана на полу. Княгиня немедленно все исполнила по слову старика. Из чулана она вышла крестьянкою. Старик запер его, потом перевез княгиню через реку Устье и указал ей дорогу к хижине дочери своей. Потом, придя обратно в избу, привесил ключ опять на пояс одного из братьев и пошел сам спать на печь.

Шемякинские удальцы проснулись к раннему завтраку с больными головами и стали собираться в путь-дорогу. Старший Сбродич пошел в чулан, отпер его и остолбенел. Он увидал кругом разбросанную по полу одежду, самой княгини нигде не было. «Ратуйте, православные!» — завопил он зычным голосом. И тут же на его крик прибежали остальные. Осмотрели двери, замок и весь чулан. Все цело, а княгини нет как нет. Тогда зашумели они как малые дети, рассуждая, куда подевалась княгиня из-под замка? Стали спорить между собой и пенять один другому, выясняя, кто первый согласился ночевать здесь. На шум пришел старик-перевозчик и ласково их спрашивает: «Что шумите по-пустому, милые витязи, али вина вечор не достало?» Загалдели тут витязи, перебивая друг друга: «Княгини нет как нет!» Не велел им старец по-пустому шуметь, а велел слова умного послушать, ума-разума поднабраться. «Я-ас, — молвил он, — теперь узнал всю правду-истину как на ладони. Послушайте-ка, витязи! Скоро я разрешу все загадки. Как только стало брезжиться, пошел я на перевоз посмотреть, не расходилась ли река-то, не наделала ли чего ночная буря. Смотрю — все в целости. Возвращаюсь назад, подхожу к избе, отворяю сенные двери, а из сеней шасть — сорока, пырь мне в глаза прямо. Крылом меня задела по лицу. Перепугался я насмерть. «Господи, твоя воля!» — закричал, перекрестился и сотворил молитву. И думаю сам про себя, влезая на печку, откуда у меня взялась сорока. Это неспроста! То не сорока меня пырнула в глаза, а княгиня, знать, чародейкой была, как киевская ведьма, оборотилась сорокою и улетела. Поминай как звали красотку! Ишь, что выдумала! Вчерась притворилась казанской сиротой, так и ревет белугой, индо жалко было! Поди и узнай бабу-то, что у них на уме: они проведут и выведут нас».

Присказка старика показалась братьям похожей на правду. Припомнили, что шла молва о ней в народе, будто она чернокнижница. Значит, впрямь сорокой оборотилась и улетела. Ишь как, видно, торопилась: всю округу свою разбросала кое-как по чулану! Ай да баба! Объегорила всех!
Тут князья Сбродичи посудили, порядили да на том и положили, что надо оборотить оглобли назад. Так они и сделали. Где им искать сороку? Разве они помытчики, которые знают, где какая книга хоронится и как живет?
Шемяка такой сказке о сороке не совсем верил, хотя верил братьям Сбродичам, с их стороны измены не ожидал. А оплошка может случиться. Перевозчику-старику он не поверил: старик сам себе на уме, стреляный воробей. Мало Шемяка верил и в чародейство княгини. Подозрения его пали на перевозчика. Тайные соглядатаи Шемяки зорко следили за ним и Глуховым дворищем. Однако не было ни слуху, ни духу про княгиню Лукерью.

Князь Семен о происшедшем был извещен в Москву, но дела великокняжеские надолго удержали его там. Тщательные розыски его соглядатаев, отправившихся из Москвы по всем притонам Шемяки, ни к чему не привели. Не забыт был и город Галич Мерский. Хотя все тайные и явные убежищи Шемяки были осмотрены, никакого следа Лукерьи Прекрасной не открыли. Даже сам Шемяка понемногу стал верить в россказни про сороку-воровку.

Настала зима, пошли рождественские и крещенские морозы. В самое это время открылась междоусобная война великого князя Василия Васильевича с князем Васильем Юрьевичем Шемякой в пределах ростовских между селами Великим, Косьмодемьянским и Никольским, что на перевозе, на реках Которости и Устье.
Во время этой жестокой зимы случилась великая сеча на Никольском поле между воеводами противоборствующих сторон. В ней был жестоко изранен князь Семен Михайлович Луговской, хотевший пресечь путь Шемяке, убегавшему наутек. С князем Семеном были два молодых князя — Роман Андреевич и Федор Дмитриевич Гвоздь, которые, видя князя Семена упавшим с коня, оставили преследование убегавшего Шемяки, взяли князя с поля битвы и вынесли его для перевязки раны в стоящую близ этого места хижину. В ней жили две бедные крестьянки. Как только это случилось, одна из женщин пришла в великое изумление. Увидев полумертвого князя, она с криком и слезами бросилась к нему, называя супругом своим, стараясь всеми способами привести его в чувство. При этом все кипело в руках ее. От таких вовсе не крестьянских способностей приведения в чувство князь Семен скоро оправился и слышит знакомый голос, зовущий его и называющий его по имени.
Он открывает глаза свои. Смотрит — и не верит им: видит лицо своей супруги, незнакомую курную избу. Думал, что он уже не жив и что все это ему представляется. Княгиня же торопилась в коротких словах изложить свою историю. Такая неожиданная встреча супругов много способствовала скорейшему заживлению ран на теле князя, уменьшению болезней от искусной перевязки ран.

Весть о дивном свидании супругов Луговских скоро дошла до великого князя. Он тотчас пришел навестить раненого героя и вместе с тем посмотреть на его супругу, княгиню и крестьянку. После этого великий князь приказал князьям Василию Ивановичу Янову-Губке и Владимиру Андреичу с честью проводить чету Луговских до Лугова дворища.

От Рождества Христова 1434 лета

Князь Глеб Константинович, сын князя Константина Васильковича, имел у себя дочь, по имени Феодору, великую красавицу, девку сорви-голова, которая была просватана за князя Василья Юрьевича Шемяку, наместника ростовского, князя галицкого. Но обстоятельства переменились:
князь Василий уехал в свой Галич и вестей не подавал. Тогда князь Глеб выдал дочь в супружество князю Ивану Андреичу Брюхатому, старому, но богатому вдовцу, хотя и против воли княжны Феодоры, которая крепко полюбила своего жениха Василия Шемяку за его молодецкую удаль.

Князь Иван, несмотря на свои преклонные лета и тучность тела, прельстился красотой, ростом и дородством княжны Феодоры, хотя имел многочисленное семейство, состоящее из двух сыновей, семи внучатых князей, всех женатых. После брака князь Иван с молодой своей княгиней поселился наособицу в своем преузорчатом тереме, стоящем на берегу реки Ишни напротив Черного омута.
Такая неожиданная перемена в судьбе князя Василья Шемяки по приезде его из Галича в Ростов взбесила его, и он вознамерился волей или неволей, но достать себе из рук князя Ивана Брюхатого княгиню Феодору. Он призвал к себе дядьку своего князя Дмитрия Дмитриевича Приимкова-Третьяка и рассказал ему о своей невзгоде. Князь Приимков уже подавал весть в Галич, что Феодору хотят выдать замуж, но Шемяка тому не поверил. Теперь он просил его придумать, как добыть ему княгиню Феодору, о которой ему было известно, что одна брачная плеть, то есть ременная трехвостка, держит ее в покорности своей судьбе.
Для Третьяка, как и для самого Шемяки, не было ничего невозможного. Разве только невозможным он почитал на небо взлезти. Для него не было ничего заветного или священного на земле, клятвы его пит сались на воде. Поэтому он велел князю Василыо ни о чем не печалиться и обещал ему представить княгиню Феодору как лист перед травой волей-неволей.
Расставшись с князем Васильем, Третьяк поехал в княжьей колымаге к сыновьям своим в Сбродичев терем на реку Устье, к товарищам и исполнителям всех молодецких подвигов и рыцарства князя Василья Шемяки, которым он строго-настрого наказал: как знают и сумеют — но добыть Феодору! Без того и носу ему не казать!

Получив такой строгий приказ от отца своего, братья Сбродичи составили общий совет, на котором положили, по совету князя Федора Бахтеяра, украсть Феодору у Ивана Брюха из его ростовского терема и разграбить терем. Они желали послужить князю Василью верой и правдой и не выдавать, а помогать друг другу. Старший брат Дмитрий повел речь свою так: «Хорошо придумал брат Федор украсть княгиню Феодору! Куда старику Брюху такая ражная и дебелая баба? Впору ему, словно роженице, со своим брюхом возиться! Где ему с такой бабищей возиться! Срубил-то дерево, да не по себе. Она как раз впору его внучатам Иванам — Катырю и Буйносу! У тех бабенки-то не добре по ним ражи! Поди сладь ему с ней. Покажется ли ей старик после нашего князя? Теперь она, я думаю, спит и видит: побывать бы еще разок во ржи княжьей. Не убивайся, красотка, погоди, скоро будет и на твоей улице праздник и будешь угощать нас заветной чарой по-прежнему!» Так он со смехом закончил речь свою.

В наставший день все князья оделись прилично, каждый по своему ремеслу. И под вечер поодиночке разными путями пришли в терем князя Ивана. Кто выпросился от темной ночи, а кто добывал по ремеслу себе работы. И разместились все по холопским избам.
Старший Сбродич Дмитрий, как богатый заморский гость, подкатил на тройке рьяных коней в колымаге с заморскими товарами к дому княжьего кравчего. А его возницу и приказчика своего Утиную Лапу послал с поклоном к домоправительнице Мамоновне сказать, что приехал купец гостиной сотни, государев гость, со всякими редкими товарами. Как промолвит она о нем слово князю и княгине молодой, так обещал он ей поклониться на душегрею соболями. По приказу князя Ивана Брюхо Мамоновна ввела заморского гостя в светлицу княгини Феодоры, куда возница наносил груды диковинных товаров, завалил ими весь детинец княгинин. Скоро вышла и сама Феодора. На княгине против прежнего вовсе лица не было, похудела она много. Заморский гость стал показывать ей свои товары. Княгиня смотрела на них безо всякого внимания, от нечего делать. Мамоновна добре настаивала, чтобы она пожелала что-нибудь купить. Вдруг княгиня обратила свои взоры в ту сторону, где был приказчик заморского гостя Утиная Лапа, который рассказывал сенным девкам, что худо и что хорошо. Из них одни имели веселые лица, а другие стояли печальные. И все толпились около того человека. Княгиня спросила у Мамоновны, что там делается. Та с поклоном отвечала ей: «Вострухи-девки у знахаря про женихов гадают. А тот им слова по книге рассказывает и всякий раз словно в руку кладет». Княжна и сама пожелала узнать свое будущее житье-бытье. Спросила через Мамоновну: «Может ли он погадать мне?» И получила ответ, что может, если только пожелает. Тут знахаря подвели к княгине, где он по приказу ее принялся за свой промысел. Стал разводить свои науки на хлебе с солью, воткнувши в хлеб иглу с ниткой, потом на угле с водой. Но у него все что-то не ладилось. Тут он с видом великого знатока сказал княгине: «По сущей справедливости, гадать тебе, как другим, нельзя. Ничего правдивого не выходит, сколько я ни бьюся. А надо гадать тебе наособицу, с глазу на глаз, иначе за правду я не ручаюся». Княгиня не прочь была проведать этого гадания одиночного, но Мамоновна без слова княжьего не согласна была. Знахарю вовсе не нужно было, чтобы ведал про это князь. Он остановил Мамоновну и стал вновь разводить свои премудрости на хлебе с солью и смотрел долго на оные кусочки, висевшие на нитке в руке его, потом сказал так: «Можно мне будет гадать и при Мамоновне, но только мне быть надо при гадании в великом страхе. Удастся — хорошо, не удастся — поминай знахаря, как знаешь! Жизнь висит у меня на волоске: только оплошай! Но для тебя, княгиня, я на все согласен. Буду жив — ладно, не буду жив — добрым словом помянешь!» Потом, оборотясь к Мамоновне, сказал ей:
«Ну, Мамоновна, теперь дело за тобой! Затыкай уши так, чтобы не услышать слов моих, что я буду говорить княгине. Слова будут самые тяжелые, я по всему вижу, что княгиня с глазу испорчена. Слушай и после на меня не пеняй: до смерти твоей тебе никто не поможет снять порчу, если ты услышишь хоть одно мое слово, то оглохнешь и ослепнешь! А черные и лихие немочи согнут тебя на веки вечные в бараний рог!»
После таких страшных угроз Мамоновна крепко-накрепко заткнула свои уши пальцами и встала у дверей посмотреть, что знахарь с княгиней будет делать. А знахарь прежде всего сделал знак ей, чтобы она молчала, и потом тихо сказал: «Княгиня, я и заморский гость — братья Сбродичи. И прочие братья наши все здесь, присланы к тебе от князя Василья Юрьевича с челобитьем сказать, что он больно по тебе стосковался: ни ест, ни пьет. Поводишь ты — мы отведем тебя к нему из твоей неволи. Не повелишь — так уйдем». Княгиня зарумянилась, повеселела, затем тихо сказала:»Я на все согласна, лишь бы свидеться с князем Васильем». Тогда знахарь ответил ей: «Объяви своему старику, что понесла от него во утробе и хочешь отведать мяса дикого вепря, им самим убитого. И проводи его на полеванье до города, и там останься ждать его возврату. А тут уж будет дело наше».

Такая выдумка княгине весьма полюбилась. И сказала она, что все это сделает. Потом стала громко смеяться, что своей поноской во утробе избавится от Брюха, супруга своего. Мамоновна обрадовалась, что увидела смеющуюся княгиню. Не дождалася, пока расчурует ее знахарь, и закричала громко три раза: «Чур меня! Чур меня! Чур меня!» И побежала к веселой княгине, которая за скорое свое исцеление от порчи щедро одарила знахаря. А там дарила она щедро всех, с Мамоновны до девки-чернавки, товарами заморского гостя. После этого веселая княгиня пошла качаться на качелях, а сенным девкам велела петь веселые песни. Весь дом князя Ивана Брюхатого оживился весельем.
Ночью на постели княгиня сказала своему супругу, что она понесла от него в утробе своей и добре хочется ей отведать мяса дикого вепря, им самим убитого. Князь Иван, когда услышал такую радостную для себя весть, весьма был этому рад и обещал убить вепря своими руками. И на радостях написал княгине на вдовье вено дарственную грамоту, в которой, между прочим, было сказано: «Да по обеим берегам реки Нерли от круглого озера вверх и вниз по реке даю сенных покосов, сена тысячу триста сорок копен, да рыбную ловлю в реке той в ее дачах…»
Два дня у князя Ивана прошли в сборах на полеванье. Одной пищи был приготовлен целый обоз и целые баклаги вина, меду и валуя, и всего прочего. Наконец, от боярского терема двинулся по пути к Ростову матерый обоз, во главе которого ехал князь Иван со своей молодой и веселой княгиней по берегу реки Ишни. После знахарева гаданья княгиню трудно было узнать: она сделалась веселой, бегала и резвилася, как дитя, играла и пела со своими приближенными. А старого своего супруга, если бы не брюхо его, готова была носить на руках. Теперь она была неразлучна с ним. Князь от такой перемены княгини не знал, чем угодить ей. И если бы не был уж дед и не имел такого брюха, то готов был петь и плясать как ровня ей по летам.
Подневавши и отдохнувши на пути в Ростов, князь Иван поехал на полеванье со своей свитой на крутые берега и тихие заводи реки Нерли. Сколько слез пролила княгиня при расставании с супругом своим! И если бы не понесла во утробе своей, то и сама бы отправилась с ним на полеванье. Теперь же обещала ездить в собор молиться Богу и по обителям ростовским о здравии супруга своего и ставить там большие свечи.

По отъезде князя княгиня Феодора под видом богомолья нарядилась в драгоценное платье и в великолепной колеснице поехала в собор на условленное там свидание с Василием Шемякой. Проехала она Соколиную и Белую слободки и Ладонною слободкой поворотила к собору. Вдруг откуль ни возьмись тут юродивый Сидор Твердислав, который по обычаю своему там юродствовал. И пред колесницею княгини он стал и остановил коней, велел ей ехать прямо на Черный омут. Но она на это не обратила внимания, приказав ехать к соборной церкви. Тогда Сидор стал громко кричать ей: «Куда ты едешь, ворона? Там Васька Шемяка косой пожрет тебя и живую из своих лап не выпустит! Убирайся скорее к Черному омуту в свое гнездо. К ночи доедешь туда, и кара минет тебя!». Говоря это, он продолжал держать ее колесницу. Княгиня велела холопам отогнать Сидора от коней. Тогда он стал различно поносить и ругать княгиню и бросать черепицами и грязью в ее колесницу и в нее. А сверх того поносил ее прежними делами и последним ее гаданьем и кричал: «Правду ты сказала, что понесла в утробе своей! Только не от князя Ивана, а от Васьки Шемяки!»
Княгиня устыдилась многолюдства народного, который столпился посмотреть, как Сидор воевал с княгиней Феодорой. Над последней многие смеялись. Она же велела поворотить колесницу обратно домой и ехать на Благовещенский ров. А Сидор святой кричал ей вслед, чтобы она ехала к Черному омуту.

Так было в городе. Не лучше шли дела и в полеванье князя Брюхатого. Долго он ездил со своею свитою по берегам Акутина озера, где водились прежде вепри. Ездил князь много по берегам реки Пошмы. Коснулся и берегов реки Сары. Был на Черном, Чашницком, Годеновском, Белом и Осоевском озерах, доезжал и до Сохатского болота. Но как назло ему не встречалось и следов вепря. Наконец поутру четвертого дня встретил он желанного вепря на берегу Круглого озера близ реки Нерли, на устье ручья, впадающего в эту реку, текущую теперь в дарственном владении княгини Феодоры. Вепрь же пришел туда из неприступной трущобы утолить свою жажду. Князь со своею свитой окружил вепря и без труда убил его. Место это, где был убит вепрь, князь Иван приказал для памяти окопать рвом вокруг. Веселая пирушка охотников заключила это полеванье. Торжествующий князь весело с добычей своей возвращался в Ростов.

В первую же ночь по отъезде князя Ивана Василий Шемяка с братьями Сбродичами напал на его ростовский терем, холопов перебил, а княгиню Феодору увез с собой. В честь такой удачной победы весело пировал он двое суток во ржи княжьей, где княгиня Феодора скоро забыла насильный брак свой. Оттоле на третий день Шемяка с братьями Сбродичами отправил княгиню Феодору в свой Галицкий удел, в заветный терем, о существовании которого знали только Шемяка да братья Сбродичи. В самом тихом месте на берегу Галицкого озера в дремучем и непроходимом лесу поселил он княгиню Феодору и подолгу жил с ней там.
По приезде в город князь Иван с прискорбием нашел дом свой весь разграбленным, холопов — ранеными и перебитыми. Многие здесь лежали больные, а княгиню увезли, и никто не знает, куда. Первоначальное подозрение пало на князя Шемяку Василья. Тайные и явные соглядатаи осмотрели все Шемякино подворье, притоны, но нигде не открыли следов княгини. Время раскрыло князю Ивану прежнюю связь княгини Феодоры с Шемякой, да и сам он теперь увидел, что одно богатство его недостаточно было молодой княгине. По летам его она во внучки ему годилась. Старику нужен покой, а молодым силам — простор. Обдумав это здраво, князь Иван оставил мысль отыскивать ее. Стал он тешит старость свою тем, что смотрел на резвость своих многочисленных внучат.

Княгиня не гневалась на святого Сидора, что он поносил ее. Она знала, что он говорил правду. Но ей хотелось скрыть эту правду от холопов и от народа. Шемяка Василий по делам своим политическим покинул Галич и уехал в Новгород, взяв с собой княгиню Феодору, вместе с которой он остановился на Волотовом поле, где она родила ему сына Юрия. Только после смерти Василья Шемяки княгиня Феодора возвратилась из Новагорода в Ростов, где построила обитель на месте близ реки Нерли, окруженном рвом, и назвала ее Вепрева пустынь, и постриглась в ней, и стала инокинею, а потом настоятельницею, благочестиво закончив жизнь свою.